Главная / Актуальная тема / СТРАНИЧКА НАСТОЯТЕЛЯ / Воскресные проповеди / Проповедь в Неделю о Страшном суде. О эсхатологической уникальности христианства. 10 марта 2013 г.

Проповедь в Неделю о Страшном суде. О эсхатологической уникальности христианства. 10 марта 2013 г.

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа.
 
Вновь у нас, братья и сестры, есть повод поразмышлять о жизни, о спасении, о Святой Четыредесятнице, тем паче осталась последняя подготовительная к ней неделя, которую называют Масляной. Связана она, как ни парадоксально в контексте евангельского жития, с разгулом, с насыщением, даже с перенасыщением: считается, что чем больше блинов съешь, тем больше почета, и вот едят их несоизмеримо с возможностями человека. Вспоминаю, то ли у Гиляровского, то ли у Лескова герой задавался вопросом: почему русские выбрали такой способ умерщвления жизни — через объядение? Таковы наши особенности национальные. Но как такой разгул вкладывается в контекст подготовительных недель? Налицо несообразность: вроде бы надо, наоборот, сокращать потребности, в чем-то начать ограничивать, подготавливать себя, и литургически так и получается: на следующей неделе в среду и в пятницу у нас Литургии не будет, а будет читаться молитва Ефрема Сирина, начнутся отголоски великопостной службы. И вместе с тем — разгул! Резон ему находим в нашей истории: мы имеем такую практику на протяжении не одного столетия, Церковь ассимилирует это язычество (потому что блин — это Ярило, солнце, как мы знаем), переваривает, претворяет событие языческого мира в христианское представление, учитывая и нашу психологию, и нашу физиологию. Потому что некая релаксация психике требуется. Могу сказать, что требуется отнюдь не всем: чем целеустремленнее человек, чем точнее он прицелен, тем он, безусловно, эффективнее достигает поставленных задач. Но определенному типу людей расслабление очень важно, и раз Церковь снисходит до «взятия снежного городка» (у В. И. Сурикова картина такая есть), значит, в этом резон и, возможно, для кого-то именно через это предварительное послабление усвоение плодов православного держания и аскетики будет идти легче и эффективнее. Поэтому мы должны провести Масляную неделю соответственно истории нашей в праздновании и отдохновении, но и тему духовную, которая сквозит в эти недели, забывать не будем, более того — углубимся сейчас именно в нее. Мы же в храм пришли, а не на блинный пир.
 
Сегодняшняя неделя звучит угрожающе — о Страшном суде. Она поднимает тему нашего эсхатона, конца. Христианское понимание и видение мира всегда связано с началом и концом — у нас нет порочного круга, circulus vitiosus, как он в философии называется: когда всё и вся по кругу ходит, и заунывное повторение с ума может свести. Христианство дает совершенно другую модель — историческую, модель истории, которая когда-то началась и когда-то завершится. «Конец — делу венец». Если ты жил славно, ел-пил, веселился — а кончил плохо, то все твое веселье прошло, условно говоря, впустую.
 
К этому концу, а говоря нашим православным языком, часу смертному каждый относится по-разному — на земле народов и мировоззрений много. Одно из профилирующих современных направлений преследует такую точку зрения, что мы один раз живем, поэтому тему смерти нужно вообще убрать из внутреннего мира, чтобы она просто-напросто не портила время жизни, а то что ж такое: живешь-живешь — думая, что помрешь. А вот в православной традиции есть отеческое речение: «Помни последнее твоя — и во веки не согрешишь» — то есть, призыв держать в уме и сердце час смертный, память о котором может как-то оградить, немножечко отвернуть от греха. То есть, предлагается в контексте часа смертного проводить всю жизнь — вопреки означенному полярному представлению, которое бытует в светском мире западного либерального плана, появившегося, конечно, из христианства, а сейчас активно рвущего с христианством все связи. Там, в частности, столь важный момент смерти максимально изымается из жизни. О нем нужно просто забыть. Ну а если вдруг умер человек (все умирают, случается), нужно уладить всё очень быстро, незаметно и гигиенично, чтобы было чистенько и опрятно: зарыли, сожгли — и всё, нет человека, будем веселиться дальше, заниматься своими заботами. К такому пониманию можно отнестись с улыбкой, потому что оно такое немного страусиное — напоминает, как страус сует голову в песок и ждет, а потом, когда уже поздно, срывается с места и несется как угорелый. Эта попытка уйти от реальности поражает своей ограниченностью. Зачем уходить от того, от чего никто и никогда не уйдет, зачем изымать из своего пространства мысленного и духовного то, что тебе, как и каждому человеку на Земле, суждено? И вот в православном сознании конец наполняется иным, богатым содержанием: он есть у нас не что иное, как начало. И это дает нам надежду и перспективу дальнейшего следования в вечности.
 
Один проповедник, игумен Савва, сказал, что Страшный суд отнимает у нас право на смерть. Когда мы на Страшный суд придем, умереть уже не сможем. Умерли разок — всё, теперь нам фатально определяется жизнь вечная. Поэтому мы столько внимания ей уделяем — какая она будет, жизнь, когда исчезнет право на смерть? Вечная жизнь в контексте сегодняшнего евангельского чтения предстает перед нами двояко. Господь открывает нам два пути, когда говорит о том, что разделит овец и козлов и пойдут козлы в огнь вечный, а овцы — в вечную жизнь. Это звучит, конечно же, настолько мрачно, что иногда в очах православного можно прочитать известную безысходность. И она, на самом деле, логически обусловлена. Кто из стоящих здесь может сказать, что он пойдет в жизнь вечную? Кто? Мы с вами все грешны, переполнены страстями. Наша самая элементарная самокритичность говорит о том, что за козлами мы последуем в огнь, братья и сестры. И вот в виду этой безысходности нашего вполне трезвого критичного ума дальнейшее житие проходит во мраке и страхе перед тем, что почти неотвратимо. Почти — потому что мы вряд ли с вами исправимся. Ну, кто сейчас, опять повторю вопрос, поднимет руку и скажет: «А вот я исправлюсь, я смогу!»? В лучшем случае скажем — «постараемся». И что будет стоять за этими словами? Ничего. Ровным счетом ничего — потому что мы можем стараться сколько угодно, а воз и ныне там. И снова безысходность, которая не совсем верна сообразно богословскому прочтению и самим словам Христа: неотвратимость конца прочитывается у нас только в отрицательном смысле — возможно, опять же в связи с национальными особенностями, потому что мы всё всегда в минорных тонах видим и панихида у нас — любимое произведение. С этим иногда надо бороться, и в сегодняшнем евангельском чтении мы можем найти перспективу иного отношения и иного решения этого глобального вопроса.
 
Другой проповедник, протоиерей Александр Геронимус, ныне почивший, говорит интересную вещь: говорит, что те, кто занимался когда-нибудь скотиной, хорошо знает, что более упрямого и тупого животного, чем овца, не найти. И тем не менее Господь ее прописывает самыми добрыми словами неоднократно. Безусловно, иносказательно, но, при всем том, и очень конкретно, потому что Господь совмещал иносказание с конкретикой, и в этом огромная сила Евангелия. Господь как бы говорит: «Народ Божий, не сходи с ума, я спасаю всех — и тупых, и глупых, и упрямых тоже спасаю». Но при этом нужно соблюсти некоторые условия, и Господь дает критерии, по которым будет делить овец и козлов, и о которых нам следует задуматься, и которые стоит нам записать в сердце своем. Господь объясняет: «Вы в ад пошли — и чего теперь орете, почему и за что?.. Когда Я был голоден, когда Я хотел пить, когда Я был болен — вы не пришли ко Мне, не помогли Мне». Это иносказание требует любви к Богу, максимы: чтобы возлюбить Бога, Который не виден, Абсолютного Духа, требуется большая высота, которая в наиболее выдающихся подвижниках действительно явлена. А прочие разве смогут ее явить? Нет, конечно. И вот для таких-то Господь дает второй план. «Да, конечно же, Я невидим и Я — высота неизведанная и непостижимая, и не все могут вот так просто припасть к Моим стопам, но от вас не только это требуется, а и много меньшее — пожалеть овец, тупых и упрямых. К ближнему своему отнестись, как ко Мне, напоить его и накормить, посетить его в больнице и в тюрьме». И всё.
 
Когда постригают в монашество, в чин ангельский, монах принимает длиннющий перечень обетов, которые обещается исполнять. В Евангелии же предлагаются гораздо более мягкие условия. Запредельная аскеза желанна и вожделенна, но требуется с каждого по силам. Ну не можешь — сделай хоть то, что можешь. Диапазон отверстых десниц Господних огромен, и перспективы и наши надежды тоже огромны. И что стоит ради этих максимальных перспектив сделать минимум, самое элементарное?.. Мы не очень об этом задумываемся, поэтому приходим в отчаяние от всех этих максим, которые христианство дает. Они действительно есть, но совершенствование имеет свою градацию, свои уровни. И если ты слаб — ты можешь сделать то, что тебе действительно по силам, и этого будет достаточно. Напои и накорми. Простейшее дело сделай, братья и сестры. Действительно, мы стоим сейчас здесь насквозь грешные, но даже среди нас я не знаю ни одного, кто не напоил бы и не накормил, да и в больничку к родственникам мы то и дело ходим. Но это не всё. Ненавидеть католиков, мусульман – это у нас за праведность сойдет, но мы ведь также относимся и к куда менее тяжелым случаям: либерально настроенным православным, «правдолюбцам», людям с тяжелым характером — мы их так же подчас ненавидим. И в этом смысле мы Его действительно не кормим и не поим.
 
Мы должны понять для себя, что мы действительно можем сделать из того диапазона, который перед нами открывается сообразно нашим силам. Иметь какое-то радушие, меньшее критиканство, меньший спрос не с себя, а с других — хотя бы это требуется от нас. И тогда Страшный суд выступает совершенно в ином контексте — как вечная жизнь и перспектива Царствия Небесного. Так не будем же унывать оттого, что мы годны только к козлищам отойти, будем всегда помнить о том, что «стреножение» в виде смертной памяти нам просто необходимо. Потому что если нет конца, Страшного суда, то, как Достоевский говорит, всё позволено. Смертная память спасительна, она оздоровляет и наполняет жизнь совершенно иным содержанием, дает иной вектор и другой окрас всей жизни нашей. Поэтому давайте, в виду ближайшей Святой Четыредесятницы, помнить о том, какие задачи перед нами стоят и не строить себе иллюзий: «Вот я сейчас тысячу поклонов начну в день откладывать, мясного и молочного не буду есть вообще…» — когда рядом кто-то просит пить, а у нас и разумения не хватает додуматься, что помощь ему в виде нашей снисходительности и терпимости, может быть, больше тысячи поклонов. Будем просить Господа о том, чтобы вразумил нас и чтобы помог нам осуществить пусть маленькое, но такое важное делание на пути нашего спасения. Аминь. 
Поделиться: