Встреча с Богом 

«В лице Симеона Ветхий Завет, неискупленное человечество, с миром отходит в вечность, уступая место христианству»

Святитель Феофан Затворник

«Встреча» — именно так переводится славянское слово «сретение». В церковной жизни это один из древнейших праздников, который стал почитаться уже в IV–V веках нашей эры. Но событие, которое мы отмечаем 15 февраля, — больше, чем торжество. Мы вновь и вновь проживаем с праведным Симеоном Богоприимцем и пророчицей Анной момент, когда человечество встретилось с Богом. И у каждого эта встреча своя, особая, меняющая нас и делающая путь яснее. 

Вот таким этот день был в нашем храме: 

А вот так Сретение Господне видели художники разных веков (имя художника можно увидеть при увеличении картины — для этого нужно нажать на нее):  

Удивительным образом Сретение растворило время и соединило имена гениев самых разных веков. 

Стихотворение Иосифа Бродского «Сретение», написанное в марте 1972 года, почти дословно, в поэтической форме передает Евангельский текст. И одновременно это перенесение художественных приемов (в частности светотени и лучей, озаряющих фигуры) полотна Рембрандта «Симеон во Храме» (1669), последней, не законченной работы художника:

Стихотворение посвящено Анне Ахматовой, встреча с которой оказала решающее влияние на становление Бродского не как поэта — что удивительно вдвойне! — а как человека. «Она научила меня жить...» И, конечно же, в образе пророчицы Иосиф Бродский видел Анну Андреевну. Но все эти сплетения, влияния, импульсы невозможно рационально объяснить. Это своего рода чудо, когда творчество одного художника становится вдохновением и исходной точкой для рождения талантливых произведений другого.

И все это — продолжение встречи человека с Богом.

Сретенье

Анне Ахматовой

Когда она в церковь впервые внесла
дитя, находились внутри из числа
людей, находившихся там постоянно,
Святой Симеон и пророчица Анна.

И старец воспринял младенца из рук
Марии; и три человека вокруг
младенца стояли, как зыбкая рама,
в то утро, затеряны в сумраке храма.

Тот храм обступал их, как замерший лес.
От взглядов людей и от взора небес
вершины скрывали, сумев распластаться,
в то утро Марию, пророчицу, старца.

И только на темя случайным лучом
свет падал младенцу; но он ни о чем
не ведал еще и посапывал сонно,
покоясь на крепких руках Симеона.

А было поведано старцу сему
о том, что увидит он смертную тьму
не прежде, чем Сына увидит Господня.
Свершилось. И старец промолвил: 
«Сегодня,

реченное некогда слово храня,
Ты с миром, Господь, отпускаешь меня,
затем что глаза мои видели это
Дитя: он — твое продолженье и света

источник для идолов чтящих племен,
и слава Израиля в нем». — Симеон
умолкнул. Их всех тишина обступила.
Лишь эхо тех слов, задевая стропила,

кружилось какое-то время спустя
над их головами, слегка шелестя
под сводами храма, как некая птица,
что в силах взлететь, но не в силах спуститься.

И странно им было. Была тишина
не менее странной, чем речь. Смущена,
Мария молчала. «Слова-то какие…»
И старец сказал, повернувшись к Марии:

«В лежащем сейчас на раменах твоих
паденье одних, возвышенье других,
предмет пререканий и повод к раздорам.
И тем же оружьем, Мария, которым

терзаема плоть его будет, твоя
душа будет ранена. Рана сия
даст видеть тебе, что сокрыто глубоко
в сердцах человеков, как некое око».

Он кончил и двинулся к выходу. Вслед
Мария, сутулясь, и тяжестью лет
согбенная Анна безмолвно глядели.
Он шел, уменьшаясь в значеньи и в теле

для двух этих женщин под сенью колонн.
Почти подгоняем их взглядами, он
шагал по застывшему храму пустому
к белевшему смутно дверному проему.

И поступь была стариковски тверда.
Лишь голос пророчицы сзади когда
раздался, он шаг придержал свой немного:
но там не его окликали, а Бога

пророчица славить уже начала.
И дверь приближалась. Одежд и чела
уж ветер коснулся, и в уши упрямо
врывался шум жизни за стенами храма.

Он шел умирать. И не в уличный гул
он, дверь отворивши руками, шагнул,
но в глухонемые владения смерти.
Он шел по пространству, лишенному тверди,

он слышал, что время утратило звук.
И образ Младенца с сияньем вокруг
пушистого темени смертной тропою
душа Симеона несла пред собою,

как некий светильник, в ту черную тьму,
в которой дотоле еще никому
дорогу себе озарять не случалось.
Светильник светил, и тропа расширялась.

1972 г.